Пандемия в Москве ощутимо идёт на спад, почти каждый день появляются какие-то всё новые элементы старой жизни. То пройдёшься по вновь открытому парку, теряя голову от красок, запахов, ощущений. То отнесёшь в химчистку вещи, лежащие в её ожидании с марта. То увидишь открывшиеся мелкие магазинчики, мастерские по ремонту одежды и обуви.
Город оживает после двух месяцев тревожного сна, в котором каждый день были только новые кошмары, смерти, боль и человеческие трагедии.В эти месяцы было модно рассуждать, станем ли мы другими после самоизоляции. И, пожалуй, можно уже подводить осторожные итоги.
Существует теория «четырёх Россий» известного учёного, профессора МГУ Натальи Зубаревич. Её суть в том, что в одном государстве Российская Федерация на самом деле существуют четыре разные России: Россия больших городов, Россия промышленных центров, Россия сёл и малых городов и Россия национальных республик. Эти четыре России существовали на входе в пандемию. А вот сейчас, на выходе из самоизоляции, есть ощущение, что из неё выходят три другие параллельные России, опять же, объединённые общей государственностью.
Россия первая — это Россия многих чиновников и бизнесменов из их окружения. Они практически ничего не потеряли за карантин, выдали спецпропуска себе и своему окружению. Это их дети устраивали стритрейсинг на элитных машинах по ночной Москве в самый пик эпидемии. Это их жёны публиковали в Instagram фото с безупречными, явно не домашними укладками, салонным маникюром в дорогих интерьерах, где явно не они сами натирают паркет.
Вот эти чиновники и бизнесмены остались теми же, что были. Они так и не научились (за редчайшими исключениями) находить человечные интонации и объяснять гражданам, что смысл их жизни сейчас — в любви к людям и спасении людей, а не в отчётах перед начальством. Они остались бронзовыми статуями в официозных интерьерах, производящими совершенно жуткое впечатление на напуганных людей, сидящих дома на потёртых диванах.
Они сами не соблюдали те нормы, о которых говорили, бродя везде со свитой, без масок и перчаток и не соблюдая никакой дистанции. Потом эти же люди возмущались, почему граждане так массово становятся ковид-диссидентами.
Они, как от назойливых мух, отмахивались от журналистов и правозащитников, отчитываясь, что у них всё в порядке. А в это время люди звонили журналистам и правозащитникам, умоляли помочь им в приезде скорой, которую ждали часами. Медики диктовали благотворительным фондам списки недостающих средств индивидуальной защиты.
Они уверяли, что люди не бедствуют и живут на сбережения. А в это время множились крики о помощи: «Купите нашей семье еды, умоляем. Нечего есть детям».
Эта первая Россия никак не изменится. Останется такой же, бесконечно далёкой от россиян. Богатая, успешная, но чуждая самого главного — любви.
Россия вторая — это та самая Россия, которая кричала о помощи. Которая сходила с ума от ужасов в новостях. Которая каждый день тревожилась за близких. Простые люди, которых в последнюю очередь можно обвинить в том, что они какие-то не такие, потому что поверили передачам, где довольно именитые люди рассказывают про заговор чипирования, про опасность вышек 5G, и прочему бреду, которого — что в общем логично в ситуации пандемии — было в эти месяцы достаточно.
Люди, готовые делать вообще любую работу, лишь бы не принимать бесплатную помощь и сохранить гордость. Опровергающие любые методички о «рабском сознании россиян» и «генетическом страхе перед чиновниками», когда речь идёт о том, чтобы госпитализировать пожилую маму с инсультом, помочь заболевшему ребенку, а ближайшая больница перепрофилирована под ковид. Да даже подставить в трудную минуту плечо соседу, которому предписали полный карантин.
Эта Россия, конечно же, изменилась. Она осмелела, она всё успешнее учится требовать от государства того, что положено. Она запомнила в лицо каждого, кто пытался отвечать на человеческую беду сухими отписками. Она ничего не забудет.
Но есть и третья Россия. Эта Россия везде: на Трёх вокзалах с бездомными. Она обнимает их и перебинтовывает изъеденные язвами ноги. Она в небольших грузовиках, уходящих от дверей благотворительного фонда в Псковскую область. На складе крупной корпорации, полностью переоборудованном под благотворительный ангар. В офисах небольших некоммерческих организаций, которые сами не понимают, как свести концы с концами, но все временно перепрофилировались под помощь врачам. В чатах, где собрались самые разные люди и где каждое сообщение начинается с «Уважаемые волонтёры, сегодня нужна помощь…». На онлайн-концертах, которые разрешили слушать бесплатно — чтобы только людям, запертым в квартирах, стало немного легче. В элитных отелях, переоборудованных под жильё для врачей. В мешках корма, которые везут бездомным животным — им тоже плохо и голодно. В сообществах болельщиков, где решили не только оказать помощь семьям ветеранов-футболистов, но и помочь легендам фанатского движения. Кстати, и в чиновничьих и депутатских кабинетах мы тоже встречали эту самую третью Россию: были депутаты, побросавшие временно свои значки и корочки в ящик стола и повёзшие гуманитарку врачам и другим нуждающимся. Были и отзывчивые чиновники, которым звонили и рассказывали о проблемах людей в самое неурочное ночное время и они мгновенно включались в жизнь третьей России.
Эта самая третья Россия на время лишилась сословий и регалий. На помощь другим людям бросались и жители благополучного центра Москвы, и жители самых отдалённых поселков. Социальная дистанция в этой России — в истинном значении термина «социальная дистанция» — временно отменена.
В эфирах или видеозвонках у этих людей бродят дети, коты и собаки: сейчас не до гламура и лоска. Вместо фотографий гламурных завтраков — бесконечные белые «костюм космонавтов», коробки со складов. В лучшем случае — фото из машины.
Что будет дальше с этой самой третьей Россией, пока непонятно. Разумеется, большинство вернётся при первой возможности к обычной, «мирной», жизни, а энтузиасты как отдавали всех себя людям, так и продолжат отдавать. Кто-то, конечно, попробует извлечь из волонтёрской истории и политические бонусы — без этого никуда. Но при этом уникальный опыт, когда люди объединялись сами по себе, просто вокруг тех фигур, структур, интернет-групп, которые часто оказывались на местах эффективнее любого чиновничества или системы соцзащиты, — этот опыт забыть будет сложно.
Сложно будет стоять, склонив голову перед отчитывающим тебя тем же чиновником, помня, как отдел этого чиновника в городе N просто забыл выплатить положенное ветеранам и перестал отвечать на телефонные звонки. А у ветеранов в тот момент заканчивались продукты. Офисным клеркам тоже будет сложно вернуться в обычный мир менеджера, где дни протекают между Tinder и форумами «диванных войск», потому что вот же она была, настоящая жизнь. Сложно будет, наверное, вернуться в старые добрые гламурные круги тем, кто вспомнил, каково это — быть живым и быть не «папиком» или «дочкой», а обычным человеком, которого оценивают по делам, а не по часам или серёжкам.
Но именно от жизнеспособности этой вот третьей России и зависит ответ на вопрос, что же в итоге будет с Родиной и с нами.
Екатерина Винокурова